31.01.2012

«Сколько стоит человек?»

«Сколько стоит человек?» ―  у каждого найдется свой ответ на этот вопрос. Тридцать лет назад в советском самиздате впервые были опубликованы мемуары нашей землячки Евфросинии Антоновны Керсновской, которые так и озаглавлены – «Сколько стоит человек».

В январе Национальное радио Молдовы начало цикл передач по книге Керсновской. В качестве консультанта сериала выступает член-корреспондент Академии наук Молдовы Валерий Пасат. О своем новом проекте Валерий Пасат рассказал «Панораме».

― В 2006 году в российском издательстве РОССПЭН под вашим руководством вышла книга,  которая стала наиболее полным изданием мемуаров Керсновской, ее рисунков, фотографий из семейного архива и уникальных архивных документов о судебных процессах над Керсновской. Почему вы решили издать эту книгу?

― Впервые отрывки из мемуаров Керсновской, если  не считать самиздат, были опубликованы в конце 80-х годов прошлого века в советских журналах «Огонек» и «Знамя», а затем и в зарубежной прессе.

У этой удивительной женщины, которая провела 11 лет в советских лагерях, а потом 38 лет боролась за реабилитацию, был свой ―  выстраданный и точный ― ответ на этот вопрос, который она вынесла в название своей книги: «Человек стоит ровно столько, сколько стоит его слово».

Теме сталинских репрессий посвящена большая часть моих исторических работ. Когда впервые были опубликованы фрагменты мемуаров Керсновской, они сразу же привлекли мое внимание.

Во-первых, мужество и талант этой  женщины сами по себе вызывают восхищение. Имя Евфросиния в переводе с греческого означает «радость», и хотя ее судьба была отнюдь не радостной, Керсновская — как вы уже упомянули — никогда не забывала: «Я — человек!».

В России — и не только там ― ее мемуары ставят в один ряд с произведениями таких летописцев сталинских лагерей, как Александр Солженицын и Варлам Шаламов.

Произведение Керсновской по глубине описания пережитого, по меткости наблюдений, по своему стилю ничем не уступает работам других авторов, посвященным той эпохе. Жаль, что до сих пор не удалось сделать эти уникальные мемуары столь же распространенными в мире, как и произведения упомянутых авторов.

Во-вторых, Керсновская — наша землячка. Хотя ее предки имели польские корни, а родилась она и провела детство в Одессе, но
двадцать два года Керсновская прожила в своем поместье возле Сорок, откуда и была депортирована в Сибирь.

― Книга была издана, когда вы сами находились в тюрьме в Молдове?

― Да, это было странное совпадение. Я был оправдан в 2007 году, а книга вышла в московском издательстве РОССПЭН в 2006 году. Отпечатана она была в Италии на самом высоком полиграфическом уровне при поддержке главы РАО ЕЭС России Анатолия Чубайса.

Кроме него в издании книги мне помогали многие люди, которым я хочу еще раз высказать искреннюю признательность. Это Игорь Чапковский, человек, в семье которого Керсновская прожила последние годы. Это Андрей Сорокин, директор издательства РОССПЭН. Это Сергей Мироненко, директор Государственного архива Российской Федерации.

Это бывший директор Федеральной службы безопасности России  Н.П.Патрушев, который положительно откликнулся на мою просьбу о доступе к архиву ФСБ, где удалось найти ряд важных недостающих материалов по уголовным делам Керсновской. Это многие другие люди из разных стран — всех и не перечислишь.

― Как можно охарактеризовать жанр этой книги?

― Сама Керсновская не называла свое произведение мемуарами. Она сравнивала его с листками, вроде выцветших фотографий, которые дороги  лишь тем, кто в расплывчатых изображениях узнает лица давно умерших людей — родных, друзей, а в данном случае и врагов.

Но эти листки поистине бесценны и дороги не только тем, кто знал Керсновскую, но всем, кому небезразлична драматическая история нашего народа.

Отличительная черта книги в том, что ее писал человек совершенно свободный. Так она описывала и Бессарабию румынских времен, и советский режим.



Важной частью книги, наряду с текстом, являются около семисот акварельных рисунков, на которых запечатлена история жизни Бессарабии 30-х годов прошлого века, затем сталинских лагерей, наконец, жизни после смерти Сталина.

Таланты Керсновской были самыми разносторонними. Она знала девять языков, была, как бы сейчас сказали, эффективным менеджером — сама организовала деятельность семейной фермы, профессионально разбиралась в ветеринарии. Она была талантливым писателем. И хотя Керсновская не была профессиональным художником, ее рисунки — это самостоятельное произведение. В них есть биение человеческой мысли, живой души, удивительная сила, которая делает их доступными пониманию любого зрителя. Это была своего рода «фотохроника» того времени, но в рисунках.

― Керсновская прошла через страдания и муки, через которые прошли тысячи, десятки тысяч наших соотечественников...

― Это так. Массовые депортации и репрессии были одним из ключевых методов сохранения и укрепления сталинской системы.

Для жителей Молдавской ССР, а также Черновицкой и Измаильской областей Украинской ССР — то есть тех территорий, которые в июне 1940 года были включены в состав Советского Союза — отсчет трагических событий начался в 2 часа 30 минут ночи с 12 на 13 июня 1941 года.

― Многие и сегодня тиражируют утверждение, что в репрессиях виноваты русские...

― Те, кто так утверждает, ―  либо недобросовестные люди, либо они просто не знают историю.

Вопрос  «Почему Молдова не потребует от России компенсации за репрессии?»  мне задал в Совете Европы один из представителей грузинской делегации. Я  ответил: «А почему не у грузин?». Тот, кто задал вопрос, сильно удивился. А почему удивляться, если вспомнить, что репрессиями в Молдавской ССР руководил чекист по фамилии Гоглидзе, что на союзном уровне этот процесс возглавляли грузины Берия и Сталин?

В сталинских репрессиях не виноват русский народ. Они не имели под собой национальной подоплеки. От них в равной степени пострадали все народы СССР.

Объективный историк не может не отметить, например, что массовые депортации в странах, включенных в СССР в 1939-1940 годах, по способам проведения точно соответствовали массовым депортациям 1930-х годов. Как известно, жертвами «раскулачивания» были миллионы русских крестьян.

Великий польский режиссер Анджей Вайда, представляя в России премьеру своего художественного фильма «Катынь», сказал: «Я всегда считал, что память о ком-то не должна быть памятью против кого-то». Согласитесь, точнее не скажешь.

Память о жертвах террора может и должна быть памятью против режима, развязавшего террор. Преодоление общей трагедии не может быть поводом для сведения межнациональных счетов.

В мемуарах Керсновской вы не найдете следов национальных, социальных и других предрассудков. Пройдя через труднейшие испытания, Керсновская разделяла встречавшихся на ее пути людей на тех, кто сумел в самых сложных условиях сохранить образ нормального человека, и подлецов, утративших человеческий облик.

― Как проводились депортации из Бессарабии?

― Как все другие карательные акции в сталинском Советском Союзе, июньская депортация 1941 года из Молдавской ССР проводилась по предварительно разработанному плану. Заранее были составлены списки «контингентов» на аресты и выселение. Всего было «изъято», как выражались тогда руководители НКВД, 19 тысяч 575 человек — 5 тысяч 33 человека арестованных и 14 тысяч 542 депортированных.

Избежать арестов и высылки удалось немногим. 13 июня 1941 года из Сорокского уезда были выселены 1874 человека. И одной из них была Евфросиния Керсновская...

― Кем была эта женщина?

― Евфросиния Антоновна Керсновская родилась 6 января 1908 года (по новому стилю) в Одессе, в дворянской семье.

Родословная Керсновской впечатляет. Ее дед по отцовской линии, Антон Керсновский, был польским графом, бабушка, Елена фон Бухентальдт, — австрийской баронессой. Прапрадет по матери был предводителем греческой общины Константинополя, его сын (прадед Керсновской) — Дмитрий Кара-Василе — основал Кагул, был другом господаря Александра Иоана Куза. Дедушка Евфросинии, Алексей, был депутатом румынского парламента, градоначальником Кагула, депутатом российской Государственной думы.

Отец Евфросинии был юристом в Одессе, мать — преподавателем иностранных языков.

В 1919 году, спасаясь от гражданской войны в России, семья переехала в свое небольшое поместье в Бессарабии, в селе Цепилово в нескольких километрах от Сорок, ― Бессарабия тогда находилась в составе Румынии.

После присоединения Бессарабии к СССР в июне 1940 года Керсновская, как она сама пишет в мемуарах, совершила ошибку, которая сломала всю ее жизнь. Она осталась в Бессарабии под властью большевиков, отправив в Румынию только мать.

Она думала, что земледельцам, таким, как она, дадут возможность выращивать хлеб при любом режиме, верила в то, что и в Советском Союзе будут ценить их труд.

Керсновская ошибалась. И последствия этой ошибки она скоро почувствовала. Сначала было отобрано имущество Керсновских, и сами они были выселены из дома. Потом пришел черед депортации.

Мотивы своего поведения, а также общие настроения населения Бессарабии в первый период после ее включения в состав СССР Керсновская подробно описывает в своих воспоминаниях.

Человек честный и трудолюбивый, она принадлежала к числу тех бессарабских фермеров, которые своими руками — в самом прямом смысле слова — зарабатывали себе на жизнь. Как и многие бессарабцы, она не чувствовала никакой вины перед советской властью и не хотела покидать родину.

«Была уверена, что мне не потребуется много времени, чтобы заслужить добрую славу, затем уважение, потом доверие и, наконец, полное признание: я буду полноправным, полезным гражданином своей страны», ― писала Керсновская.

Она не понимала, что для новой власти классовое происхождение человека было определяющим критерием оценки. Керсновская автоматически попадала в категорию «врагов» советской системы.

― Почему Керсновская не ушла в Румынию со своими родственниками?

― Она наивно верила, что в Советском Союзе оценят ее труд и дадут возможность работать и дальше. Она ошиблась.

Что касается ухода в Румынию, то, как вспоминает сама Керсновская, в первое время путь был открыт всем, кто желал уйти за границу.

Причиной такого «великодушия» было требование Гитлера (не надо забывать, что Сталин и Гитлер были тогда «друзьями»), чтобы немцам-колонистам была предоставлена возможность репатриации в Германию, которую их предки покинули полтора века назад.  Ну а под видом немцев в Германию могли ехать и те, у кого было самое отдаленное и даже проблематичное родство с двоюродной тетушкой троюродного соседа, иронизировала Керсновская. Уехать могли и те, у кого были родственники в Румынии. А у кого их не было, если учесть 22 года контакта с этой страной? Лишь только после того, как целые села (главным образом, в районе реки Прут) стали уходить через границу, бросая на произвол судьбы домашнюю скотину и птицу, власти стали чинить некоторые трудности.

Керсновскую многие уговаривали уйти. Одному из таких знакомых, который звал ее с собой в Румынию, она сказала: «Тебя там ждет собачья смерть», на что тот ответил: «Ждет ли меня там собачья смерть, я не знаю, но что здесь тебя ждет собачья жизнь, в этом я уверен». «Я часто вспоминала эти слова! Но не раскаиваюсь, что не избрала бегство», ― писала много лет позже Керсновская.

Характер и сроки проведения депортаций свидетельствовали о том, что их целью была очистка пограничных территорий в условиях нарастания военной угрозы. Репрессии обрушивались, прежде всего, на те слои населения, которые советское правительство рассматривало в качестве своих наиболее последовательных противников, способных возглавить антисоветские выступления в случае войны.



Керсновская, судя по всему, проходила по категории «помещики». Формула обвинения, которую применяли к Керсновской, звучала так: «происходит из семьи дворянина», проживала с 1920 по 1941 год в Бессарабии в г. Сороки, где имела «с родителями поместье более 40 га».

― Ее судьба была предрешена...

― Увы, независимо от того, была ли она в чем-то виновата или нет, ее ждала ссылка.

Вера Керсновской в то, что все будет хорошо, по ее собственному признанию, граничила с безумием.

Уже находясь в ссыльном вагоне, она обнаружила, что одна из его дверей была не заперта, и она могла бежать. Но она не сделала этого, продолжая надеяться на что-то лучшее. Но надеяться на лучшее в ссылке было глупо.

Если репрессивная часть операций — аресты, высылки — проходили, если можно так сказать, «гладко» ― для этого использовались мощь и ресурсы огромного государства, ― то когда дело доходило до устройства депортированных людей на новых территориях, государство, как правило, не уделяло этому особого внимания и не выделяло — часто вопреки собственным решениям — необходимых ресурсов.

Документы, отложившиеся в архивах в местах ссылки молдавского населения, с которыми я ознакомился, свидетельствуют об ужасном положении спецпоселенцев.

Моральные страдания, связанные с утратой родины, разрушением родственных связей, угрозой новых репрессий, усугублялись тяжелыми материальными лишениями — голодом, отсутствием жилья, болезнями.

― Куда ссылали молдаван?

― Ссыльнопоселенцы из Молдавии размещались в Казахстане, Коми АССР, Красноярском крае, Новосибирской и Омской областях.

Керсновская попала в Новосибирскую область, куда из западных районов СССР были вывезены в июне―июле 1941 года в общей сложности более 19 тысяч человек. Большую их часть составляли женщины и дети. Из 5800 ссыльных, прибывших из Молдавской ССР, детей до 16 лет насчитывалось почти две тысячи, а женщин ― без малого две с половиной тысячи.

Ссыльнопоселенцы были размещены в 14 северных районах Нарымского округа Новосибирской области, которые отличались крайне суровыми климатическими условиями. Здесь им приходилось заниматься тяжелым физическим трудом на раскорчевках пашни, лесозаготовках, в сельском хозяйстве.

Многие поселенцы были нетрудоспособны и фактически лишены средств существования.

И без того ограниченные ресурсы, которые государство выделяло для высланных, сократились в условиях начавшейся войны.

― Новость о начале войны застала Керсновскую в пути, в поезде...

― Да, она обратила внимание на голос Левитана из громкоговорителя. Этот голос она часто слышала в далеком Цепилово, но на этот раз он звучал как-то особенно — передавал речь Молотова.

Ей казалось, что  перед лицом народного бедствия все равны и классовый антагонизм должен замолкнуть. Но она и тут ошибалась.

«Поистине, в те годы вся страна была сплошная тюрьма, где нельзя было разобраться, где палачи, где жертвы и где будущие палачи и будущие жертвы», ―  с этими словами из мемуаров Керсновской перекликаются стихи из поэмы Александра Твардовского «По праву памяти»:

И за одной чертой закона
Уже равняла всех судьба:
Сын кулака иль сын наркома,
Сын командарма иль попа...

Зато уж вот где без изъяна
Все классы делались равны
Все люди — лагерные братья,
Клеймом единым клеймлены.

― Картина лагерной жизни, которую рисует в своих мемуарах Керсновская, воистину ужасна.

― Описанию жизни в ссылках и лагерях посвящена большая часть книги «Сколько стоит человек».

Привычка к тяжелому труду, которую Керсновская приобрела в Бессарабии, не раз спасала ей жизнь.

Вокруг были смерть и торжество низменных человеческих качеств.

― И она решила от всего этого бежать...

― Весной 1942 года Керсновская бежала из ссылки. Описание побега, когда она прошла пешком полторы тысячи километров, ― одна из интереснейших частей ее воспоминаний.

Скитания Керсновской продолжались полгода. В конце августа 1942 года она была задержана в Алтайском крае и переправлена под арестом в Новосибирскую область.

24 февраля 1943 года выездная сессия судебной коллегии по уголовным делам Нарымского окружного суда Новосибирской области осудила Керсновскую на 10 лет заключения в лагерях.

Отбывать этот срок Керсновскую вначале направили в один из лагерных пунктов Новосибирского управления исправительно-трудовых лагерей и колоний. Это было одно из многих сравнительно малочисленных подразделений огромной гулаговской системы, которые мало интересовали лагерное начальство — оно было занято проблемами крупных объектов экономики принудительного труда и обслуживающих их лагерей.

Заключенные в таких лагерных пунктах чаще всего почти не получали продовольствия и массами умирали от голода и сопутствующих ему болезней.

Описания деградации и медленной гибели заключенных — одна из самых страшных страниц книги Керсновской.

1942-1943 годы были годами самой высокой смертности заключенных во всей истории сталинских лагерей. В этот период умерло до четверти заключенных.

― Керсновская выжила...
 
― Да, Керсновская была среди тех, кому удалось выжить.

― Но помимо смерти от голода или от руки лагерных бандитов узников ГУЛАГа ожидали многие другие опасности...

― Об этом Керсновская тоже пишет. Безжалостная и преступная лагерная администрация относилась к заключенным, как к врагам ― в самом прямом смысле слова.

Несмотря на войну, десятки тысяч здоровых и хорошо накормленных лагерных чекистов всеми силами доказывали свое право оставаться в тылу. Они фабриковали новые дела против «врагов» советской власти. Одной из жертв этой машины была Керсновская.

Получив новый приговор, после мучительных этапов Керсновская оказалась в Норильском лагере. Это был один из самых известных лагерей в системе сталинского ГУЛАГа. Расположенный за полярным кругом в крайне тяжелых климатических условиях, этот лагерь обслуживал Норильский медно-никелевый комбинат и другие связанные с ним предприятия и хозяйственные объекты. В 1944 году, когда Керсновская прибыла в этот лагерь, в нем насчитывалось более 30 тысяч заключенных.

В норильском лагере Керсновская прошла все круги лагерной жизни — тяжелые погрузочно-разгрузочные работы, полуголодное существование подсобника на строительстве, тяжелую болезнь, лагерную больницу, работу медсестрой в лагере, шахту.

В своих воспоминаниях Керсновская оставила одно из самых ярких в лагерной мемуаристике описаний гулаговской медицины. На определенном этапе должность медсестры спасла жизнь Керсновской. Однако, несмотря на сравнительное материальное «благополучие», Керсновская глубоко страдала от тяжелой моральной обстановки в лагерной больнице. Она добивалась и добилась перевода на тяжелые работы в шахту.

― Странно...

― Казалось бы, странно. Но что удивительно, именно в шахте, надрываясь на тяжелых физических работах и постоянно рискуя жизнью, Керсновская чувствовала себя гораздо лучше. Все дело было в окружении, в людях, с которыми приходилось плечом к плечу работать, делить радости и трудности.
 
Сама Керсновская объясняла это короткой формулой: «Подлецы под землю не спускаются». О своей шахтерской судьбе в мемуарах она написала самые теплые страницы.

Преимущество положения шахтеров заключалось еще и в том, что на них распространялась система так называемых «зачетов», при которой в случае выполнения плана день работы засчитывался за два, а то и три дня заключения. Благодаря «зачетам» Керсновская сумела освободиться раньше срока, в августе 1952 года.

― Складывается впечатление, что это была железная женщина, которой неведомы отчаяние и другие человеческие слабости.

― Силе ее духа позавидовал бы любой мужчина. Но это не значит, что она была эдакой фанатичкой, которая безмолвно все терпела. Она не раз ссорилась с лагерным начальством, навлекая на себя опасности.

Не один раз Керсновская думала о смерти и желала ее. Однажды во время допроса каким-то чудом даже вытащила у ничего не заметившего следователя пистолет. Но уже поднимая пистолет к виску, Евфросиния Антоновна мельком глянула в окно: «Небо. Облака. Ветка — зеленая, свежая. Ласточки. И все это будет. А меня не будет. А меня... не будет? О нет! Еще буду!».

― Мемуары Керсновской не заканчиваются датой освобождения.

― В этом их еще одна ценность ― как уникального исторического источника.  В них содержатся важные свидетельства о том, как бывшие политзаключенные входили в «свободную жизнь», о положении на бывших объектах сталинского ГУЛАГа после смерти Сталина и в условиях постепенной десталинизации, в том числе массовой замены заключенных вольнонаемными рабочими.

Отстаивая свои права, Керсновская столкнулась с хрущевским КГБ, но благодаря поддержке коллектива сумела доработать до пенсии, обеспечив средства существования для себя и для своей матери.

― Но ведь ее мать была в Румынии?

― То, как они нашли друг друга после 17 лет разлуки, иначе, как чудом, не назовешь.

В 1957 году Керсновская прилетела из Москвы в Кишинев, потом взяла такси до Сорок. Жадно смотрела на знакомую дорогу: Кишинев―Оргеев―Флорешты―Сороки. Многие из дорог оделись в асфальт; выросли новые поселки на месте прежних хуторов. Еще больше лесов бесследно исчезло. Но все же это был ее край — Бессарабия.



В Сороках она отпустила такси, дальше пошла пешком. Город казался незнакомым, лица людей ― чужими. Только Днестр один и не изменился! Самым удручающим было то, что в городе, по-видимому, больше не осталось знакомых ей сорочан.

По дороге в Цепилово встретившийся ей старик рванулся к ней и воскликнул: «Дудука, дудука ноастрэ» («Барышня, наша барышня!»). Старика звали Тудос Ротарь. По его словам, все их родные и знакомые умерли — от голода в 47-м.

От голода? В Бессарабии? В благодатной стране, где все растет, все родит? Палку воткни — и та вырастет. В чем дело?

Ей рассказали, в чем дело ― как весь урожай, до последнего зерна, забрали за налог. Кого посадили — жив остался, остальные умерли. Кто жив остался — в колхоз пошли.

В Цепилово одна старушка узнала Евфросинию и сказала ей, что еще три года назад, в 1954-м, ее мама была жива — в Румынии.

Керсновская написала несколько писем в Румынию знакомым, дальним родственникам. Ответ пришел через несколько недель в Ессентуки, где Керсновская гостила у знакомых. Ночью ей принесли срочную международную телеграмму — от мамы. Спустя год с лишним, оформив все необходимые справки, они встретились в Одессе.

Выйдя на пенсию, Керсновская переселилась в Ессентуки. Здесь в 1964-1968 годах она написала свои знаменитые мемуары. Обстановка в стране в тот период была такой, что Керсновская не могла рассчитывать на публикацию своих воспоминаний. Она писала для будущего, писала, потому что не могла не писать.

Она обещала и матери, которая после их встречи вернулась в Румынию и прожила еще четыре года, написать о пережитом:

«Я выполнила твое желание, вернее — завещание. И на кресте твоем клянусь, что все здесь описанное — правда и только правда».

К счастью, Керсновская дожила до лучших времен. В 1990 году был опубликован очерк о ее жизни в журнале «Огонек», а затем фрагменты воспоминаний в журнале «Знамя».

Сегодня мемуары Керсновской прочно заняли свое место в ряду важнейших свидетельств о сталинском ГУЛАГе и судьбе жертв сталинских репрессий.

Объясняя мотивы, которые подвигли ее на столь сложное и опасное предприятие, как подготовка воспоминаний, новое переживание трагического прошлого, Керсновская писала:

«Ничто не забыто, никто не забыт!» ― слышу я очень часто. Эти гордые слова красуются на памятниках, они фигурируют в качестве эпиграфов. Увы! Всё забыто, и все забыты... Не в том беда, что переименовываются города, улицы, снимают памятники, убирают портреты, лозунги, переделывают уже изданные книги, вырезают и заменяют страницы энциклопедических словарей, замазывают и склеивают их листы. Взятый в отдельности, каждый из этих фактов смешон. Но когда все это, вместе взятое, направлено на то, чтобы у человека отнять память, заменить логику покорностью, скрыть или извратить уроки истории, ―  это ужасно и   преступно... Еще несколько лет, и мы, последние очевидцы и революции, и нэпа, и коллективизации, и сталинского террора, ― мы умрем, и некому будет сказать: ''Нет! Было вовсе не так!''. Поэтому я и пытаюсь ''сфотографировать'' то, чему я была очевидцем. Люди должны знать правду, чтобы повторение таких времен стало невозможным».

― Керсновская свой долг выполнила. А что можем сделать сегодня мы?

― Мы должны услышать ее предупреждение. Мы должны не забывать таких людей, как Керсновская.

Я намерен выступить перед советниками Сорокского районного совета и призвать их назвать именем Керсновской одну из улиц, открыть музей в селе, где она жила.

Кстати, Анатолий Чубайс добился того, что в ряде регионов России  книгу Керсновской факультативно изучают в школах. Почему не сделать то же самое и в Молдове?

В планах фонда «Валериу Пасат», который я имею честь возглавлять, ―   посетить все районы республики с выставкой о нашей землячке Евфросинии Керсновской. Я сам открывал такую выставку в штаб-квартире Совета Европы в Страсбурге. Выставка проводилась по приглашению и при содействии тогдашнего  генерального секретаря Совета Европы Луиса де Путч, при активной поддержке российской делегации во главе с ее руководителем Константином Косачевым. Молдавская делегация интереса к выставке не проявила.

Книга Керсновской заслуживает того, чтобы по ней сняли не только документальный, но и художественный фильм. Эта книга — готовый сценарий. Так емко, красочно, «сочно»  о жизни Бессарабии межвоенного периода и о сталинских временах мало кто писал.





Я обращусь к президенту, парламенту, правительству Молдовы с предложением провести в Кишиневе международную конференцию по проблематике сталинских репрессий. Несколько лет назад такая конференция была проведена в Санкт-Петербурге. То, что это до сих пор не было сделано в Кишиневе, — ошибка, которую нужно быстрее исправить. Считаю, что наследие Керсновской не может обойти стороной Союз писателей Молдовы.

В национальном самосознании молдавского народа, как и других народов СССР, память о терроре осталась глубокой, незаживающей раной. В полную силу этот фактор заявил о себе в конце 1980-х годов. Аргументы, обращавшиеся к памяти о терроре, голоде и т.д., усиливали позиции политиков, выступавших за форсированное разделение СССР.

Судьба Советского Союза еще раз доказала, что с помощью террора и насилия государство не способно достичь не только позитивных социально-политических и экономических результатов, но даже долгосрочной стабильности.

Игнорирование этих уроков недальновидно и опасно. Несмотря на это, к сожалению, мы постоянно сталкиваемся с попытками фальсификации реальной истории или замалчиванием ее «неприятных» страниц. Происходит это, как правило, по политическим причинам. В каждой из стран, развивающихся сегодня на постсоветском пространстве, такое давление политической конъюнктуры на осмысление истории имеет, конечно, свою специфику.

В современной Молдове, к сожалению, мы наблюдаем снижение интереса государства к проблемам преступлений коммунистического режима. В отличие от России или наших соседей на Украине, у нас нет программ создания книг памяти, публикации документов о терроре.

― Прошло столько лет. Стоит ли вообще этим заниматься?

― На этот вопрос лучше ответить словами самой Керсновской:

«Может быть, лучше, чтобы все это было забыто? Ведь тот, кто этого не пережил, не поверит, не может поверить. А много ли осталось тех, кто пережил эти годы, кто прошел по подобному ''крестному пути''? Исчезнут последние свидетели. Может быть, так и лучше?

Нет, не лучше! Все может повториться. И лучше видеть опасность, чем идти с завязанными глазами».



Цикл передач по книге Евфросинии Керсновской «Сколько стоит человек» можно слушать ежедневно, кроме субботы и воскресенья, в 20.45 на волнах Radio Moldova.


Дмитрий Чубашенко
editor@pan.md

0

Tweet

ДОБАВИТЬ В ЗАКЛАДКИ